Разделы
Топ продаж
  • Автор:
    Кобленц

    В книге «Дорогами шахматных сражений» Александр Кобленц, многолетний тренер Михаила Таля, рассказывает о первых 12-ти годах шахматной карьеры волшебника из Риги, в которые он проходит путь от обещающего юниора до чемпиона мира (1960 г.), и также рассказывает о матч-реванше против Михаила Ботвинника (1961 г.). Впервые эта классическая книга была опубликована в СССР в 1963 г., в ней содержится 77 партий и фрагментов с примечаниями автора, его репортажами с мест событий и инсайдерской информацией. Приводятся пять партий Таля из матча 1960 г. и семь – из матч-реванша 1961. Помимо Ботвинника, соперники Таля – Бобби Фишер, Василий Смыслов, Тигран Петросян, Борис Спасский, Давид Бронштейн, Виктор Корчной, Пауль Керес, Ефим Геллер, Юрий Авербах и другие шахматные звезды 1950–60-х годов. Анализы проверил на компьютере и скорректировал международный мастер Валерий Бронзник. Не мешая Кобленцу показывать, как Таль уничтожал противников в волшебном стиле атакующих шахмат, Бронзник открыл много новых изумительных идей в талевских партиях, и книга в целом служит практических руководством по боевым шахматам. Специально для нового издания предисловие написал гроссмейстер Алексей Широв.

    500.00 руб.
  • Автор:
    Барский

    Шотландская партия привлекательна для играющего белыми тем, что выбор направления борьбы зависит от него самого, подстраиваться приходится черным. Дебют опирается на солидную позиционную базу: вы можете включить в свой «белый» репертуар сравнительно простые схемы, где достаточно запомнить основные планы сторон и типовые маневры. Конечно, есть и острые варианты, где игра идет ход в ход. Чтобы разобраться в их тонкостях, придется приложить определенные усилия, но зато вы получите отличный шанс застать соперника врасплох и получить серьезный перевес уже к 12-15 ходу.

    632.50 руб.
  • Автор:
    Франко

    В своей новой книге гроссмейстер Зенон Франко глубоко анализирует 69 поучительных побед 11-го чемпиона мира Роберта Фишера. Книга не перегружена вариантами, акцент – на подробных объяснениях в стиле «ход за ходом», что формирует идеальную платформу для изучения шахмат. В «опорных» точках каждой партии читателю предлагаются тестовые вопросы, что помогает и практическому изучению ключевых приемов шахматной игры, и надежному усвоению обретаемых знаний. Вопросы и ответы вовлекают читателя в процесс обучения и помогают ему отслеживать рост своей шахматной силы. В приложении дан критический разбор неудовлетворительного перевода знаменитой книги Роберта Фишера "Мои 60 памятных партий".

    700.00 руб.
  • Автор:
    Фишер

    Самая продаваемая книга в истории шахмат! Научитесь играть в королевскую игру по методу Бобби Фишера, величайшего чемпиона мира! Вашему вниманию предлагается самый быстрый, увлекательный и эффективный из когда-либо предлагавшихся способов обучения игре в шахматы. Пройдите этот проверенный поколениями легендарный курс под руководством шахматного гения, который раскроет вам свои секреты.

    450.00 руб.
  • Автор:
    Файн

    В безбрежном океане шахматной литературы сравнительно немного книг об эндшпиле, и лишь немногие из них можно отнести к настоящей шахматной классике. А наиболее выдающаяся среди классики — книга Ройбена Файна «Основные шахматные окончания». Ройбен Файн (1914−1993) долгое время был одним из лучших шахматистов мира. Как автор Файн показал себя великолепным аналитиком, понимавшим всю глубину и особенности эндшпиля. Изучив разнообразные типы стандартных позиций, Файн установил полезные правила по части практической игры и показал себя опытным наставником, который, используя умело подобранные примеры, смог преподать читателю все необходимые уроки и познакомить его с основными идеями эндшпиля. Многие поколения шахматистов в разных странах мира хранят у себя экземпляры «Основных шахматных окончаний». Например, Михаил Ботвинник считал труд Файна самым достойным из всех, что когда‑либо писались по теории эндшпиля.

    1050.00 руб.
  • Автор:
    Безгодов

    Самый юный перворазрядник в СССР, чемпион мира среди юношей, участник турнира претендентов в 19 лет – взлет Бориса Спасского был стремительным. А затем судьба устроила гениальному шахматисту проверку на прочность: дважды оступался он в решающий момент и оставался за порогом межзональных турниров… Лишь через десять лет после первого своего большого успеха Спасский сумел пройти все отборочные испытания и заслужить право на матч за корону, однако одолеть Железного Тиграна Петросяна с первого раза не сумел. Понадобились еще три года сверхусилий: путем Сизифа поднялся он вновь к подножию Олимпа и второй шанс уже не упустил – в 1969 году стал Десятым королем шахмат! Очерк о жизни Бориса Васильевича и его спортивном пути, полном взлетов и падений, написал кандидат исторических наук, куратор Музея шахмат Федерации шахмат России Дмитрий Олейников. 70 красивых и поучительных партий Спасского прокомментировали чемпион России 1993 года, известный автор и теоретик гроссмейстер Алексей Безгодов, а также гроссмейстер Дмитрий Кряквин и мастер ФИДЕ Стив Гиддинс. Предисловие написал 14-й чемпион мира Владимир Крамник.  Для широкого круга любителей шахмат.

    650.00 руб.
  • Производство Голландия. Компьютер новый и полностью упакован. Шахматный компьютер "Кентавр" прост в пользовании. Вы без труда установите любой язык. С помощью сенсорной панели 40x40 см (размер клетки 48 х 48 мм) можно легко перемещать фигуры. Датчики будут регистрировать ходы. Доска имеет емкую аккумуляторную внутреннюю батарею. Уникальность компьютера в том, что он быстро адаптируется под вашу силу игры (от начинающего до гроссмейстера), чтобы у вас был подходящий соперник. Кентавр поможет вам проанализировать игру, чтобы не совершать одни и те же ошибки, и повысить шахматное мастерство. Отметим, компьютер не совместим для подключения к вашему ПК или онлайн-шахматам. В комплект входит USB-кабель и электронные шахматные фигуры DGT . Высота короля 86 мм.  

    39999.00 руб.
  • Репринт большого знака (4 см х 3,5 см), посвященного несостоявшемуся матчу Карпов- Фишер 1975 г. Оригинал был выпущен тиражом всего  в несколько сигнальных экземпляров (известны только экземпляры из коллекции А.Карпова и Музея ЦДШ). 

    575.00 руб.
  • Шахматы были изобретены в V веке нашей эры в Индии и распространились по всему миру. Уникальность этой игры в том, что она до сих пор охватывает умы всех - от мала до велика! Шахматы сочетают в себе элементы науки и спорта. Они развивают логику, усидчивость, внимательность, аналитическое мышление и память.  Шашки - веселая, динамичная и сравнительно несложная игра. Она есть в каждой стране мира. Здесь сравнительно проще найти партнера, нежели в шахматах. Нарды – одна из старейших известных настольных игр. Известно, что она пришла к нам с Востока. Для начала, необходимо освоить основные техники, чтобы потом смело во время партии применять различные хитрости.  Длина клетки: 4,5 см. Высота Короля: 8,8 см. Диаметр основания Короля: 2,8 см. Длина и ширина поля в развернутом виде: 44 Х 44 см. Материал: дерево Страна-производитель: Китай.

    2450.00 руб.
  • Автор:
    Богданович

    Первый капитальный труд, посвящённый Рудольфу Шпильману – одному из сильнейших шахматистов мира первой половины 20-го века. В начале книги даётся биографический очерк, дополненный редкими фотографиями. В основной её части – шахматной, через глубокий анализ более чем 200 партий автор рисует творческий портрет Шпильмана. Подробные комментарии, тематическое разбиение материала делают книгу настоящим учебником шахматной игры. В приложении приведена знаменитая статья Шпильмана «У постели больного королевского гамбита». Для широкого круга любителей шахмат. Отрывок

    1725.00 руб.
  • Далее

Шахматная новелла

ИЗД:: Физкультура и спорт

Бумажная книга

774,25 руб.

RUB

Описание:

(Сост.Ю.Архипов, художник А.Буркатовский).Ни один из видов спорта не привлекал к себе такого пристального внимания мастеров слова, как шахматы. В сборник вошли произведения известных писателей ХХ века: А. Куприна, Л. Леонова, В. Набокова, С. Цвейга, М. де Унамуно, К. Бурникеля.

Перевод В.Ефановой.

На большом океанском пароходе, отплывавшем в полночь из Нью-Йорка в Буэнос-Айрес, царила, как всегда в последние минуты отправления, деловитая суета,
Через толпу во всех направлениях проталкивались провожающие; рассыльные телеграфа в лихо сдвинутых набок каскетках выкрикивали фамилии пассажиров; проносили багаж и цветы; по лестницам бегали любопытные дети, а на верхней палубе, не умолкая, играл духовой оркестр...
Я стоял со своим приятелем на палубе вдали от этой сутолоки. Вдруг совсем близко от нас два или три раза ярко вспыхнул магний: должно быть, среди пассажиров была какая-то знаменитость и для взятого в последний миг интервью понадобился портрет. Мой друг, взглянув в ту сторону, усмехнулся:
-- С вами на пароходе едет чудо природы -- Чентович.
Увидев по моему лицу, что это имя ничего мне не говорит, он пояснил:
-- Мирко Чентович-- чемпион мира по шахматам. Он только что разгромил всех шахматистов Америки и сейчас едет пожинать лавры в Аргентину.
Тут я вспомнил не только имя молодого чемпиона мира, но и кое-какие подробности его молниеносной карьеры. Мой друг, следивший за мировой прессой болея внимательно, чем я, пополнил мои сведения, рассказах по этому поводу несколько анекдотов.
Около года тому назад Чентовичу удалось сразу стать в ряды таких шахматных светил, как Алехин, Капабланка, Тартаковер, Ласкер, Боголюбов. С момента появления в Нью-Йорке на турнире 1922 года семилетнего вундеркинда Решевского великолепная плеяда шахматистов не знала ни одного новичка, который вторгся бы в их среду с таким шумом и вызвал бы к себе столь острый интерес. Умственные способности Чентович а отнюдь не предвещали ему столь блистательную карьеру. Вскоре обнаружилась тайна: чемпион мира ни на одном языке не мог написать без ошибок даже нескольких слов, и, как саркастически заметил один из его желчных соперников, "невежество его было всеобъемлющим".
Крошечное суденышко, принадлежавшее его отцу-- нищему югославскому лодочнику,-- было потоплено однажды ночью дунайским грузовым пароходом. Сердобольный пастор из их глухой деревушки взял на попечение осиротевшего мальчишку, которому было в то время двенадцать лет. Добрый человек выбивался из сил, стараясь вдолбить в мозги туповатого, косноязычного, с низким лбом мальчишки не дававшуюся ему школьную премудрость.
Но все старания пастора оказались тщетными. В сотый раз бессмысленно всматривался Мирко в буквы, но не мог их запомнить. Его неповоротливый мозг не схватывал простейших вещей. В четырнадцать лет он все еще считал по пальцам, и ему стоило великого труда прочитать небольшой отрывок из книги или газеты. Однако нельзя сказать, чтобы Мирко был нерадив или непослушен. Он исполнял все, что ему приказывали: таскал воду, колол дрова, работал в поле, убирал кухню. На него можно было положиться; любое поручение он в конце концов выполнял, хотя медлительность его выводила из терпения. Но больше всего огорчало доброго пастора в упрямом подростке его безразличие ко всему на свете. Он никогда ничего не делал, не получив приказания, никогда не играл с другими подростками и никогда не искал себе какого-нибудь дела, пока ему не говорили, что надо сделать. Закончив домашнюю работу, Мирко усаживался в комнате, да так и сидел, устремив вдаль бессмысленный, как у пасущейся овцы, взгляд, не проявляя ни малейшего интереса к тому, что творилось вокруг. По вечерам, когда пастор, посасывая длинную деревенскую трубку, играл три неизменные партии в шахматы с жандармским вахмистром, светловолосый недоросль молча пристраивался возле игроков и, опустив тяжелые веки, с сонным и безразличным видом смотрел на расчерченную доску.
Однажды зимним вечером, когда два приятеля уже углубились в свою обычную игру, за окном послышался звон бубенцов. К дому быстро приближались сани. В комнату вбежал крестьянин в заснеженной шапке и стал умолять пастора как можно скорее поехать к его умирающей матери, чтобы успеть дать ей последнее напутствие. Священник тут же отправился с ним. Вахмистр. недопивший своей кружки пива, раскурил на прощание трубку и уже собрался было натянуть высокие меховые сапоги, как вдруг заметил, что Мирко, не отрываясь, смотрит на шахматную доску с неоконченной партией.
-- Может быть, хочешь закончить партию? -- шутливо спросил его вахмистр, совершенно убежденный, что придурковатый парень не знает даже, как передвигаются по доске фигуры. Мальчик неуверенно взглянул па него, но утвердительно кивнул головой и сел на место пастора. На четырнадцатом ходу вахмистр был побежден и должен был признаться, что его поражение вовсе не было результатом какого-либо случайного зевка. Вторая партия закончилась так же.
-- Валаамова ослица!-- вскричал, вернувшись, пораженный пастор и объяснил вахмистру, не слишком хорошо знакомому с Библией, что две тысячи лет тому назад произошло подобное чудо, когда бессловесное до тех пор животное заговорило, и к тому же очень мудро. Несмотря на поздний час, добрый пастор не мог удержаться от искушения сразиться со своим полуграмотным воспитанником. Мирко с такой же легкостью обыграл и его. Играл он медленно, упрямо, ни разу не подняв от доски широколобой головы, но в игре его была непоколебимая уверенность. В последующие дни ни пастор, ни вахмистр не смогли одержать над ним ни одной победы.
Священник, лучше других знавший о безнадежной умственной отсталости своего воспитанника, задался вопросом; сможет ли этот однобокий, необычайный талант выдержать более серьезное испытание. С помощью сельского парикмахера Мирко привели в более приличный вид, и пастор отвез его в санях в соседний городок, где в кафе на главной площади собирались местные любители шахмат, игроки, как он убедился на горьком опыте, гораздо более искусные, чем он.
Появление пастора в сопровождении русого, краснощекого подростка вызвало всеобщий интерес. Пока его не позвали к шахматному столику, Мирко стоял поодаль, уставившись в пол, так и не сняв нагольного тулупа и высоких пастушьих сапог. Он проиграл первую партию, потому что добряк пастор никогда не применял сицили-анскую защиту. Следующая партия с лучшим шахматистом города закончилась вничью. Однако третью, четвертую и все последующие партии Мирко выиграл одну за другой.
Провинциальные городки Югославии не часто бывают ареной волнующих событий. Поэтому первое выступление деревенского чемпиона произвело в кругу достойных граждан форменную сенсацию. Было единодушно решено, что вундеркинд должен остаться в городе до утра, когда будет созвано специальное собрание шахматного клуба; в особенности же для того, чтобы с ним смог сыграть одержимый страстью к шахматам владелец близлежащего замка старый граф Зимчиц. В душе священника боролись два чувства-- гордость за своего питомца и чувство долга, призывавшее его обратно в село, к воскресной службе. Чувство долга восторжествовало, Однако пастор согласился оставить Мирко в городе для дальнейших испытаний. Шахматисты поместили молодого Чентовича в гостиницу, где он впервые в жизни увидел современную уборную.
В воскресенье после обеда шахматная комната заполнилась до отказа. В течение четырех часов Мирко неподвижно сидел перед шахматной доской, не произнося ни слова, не поднимая глаз, и разбивают одного противника за другим. Наконец ему предложили сеанс одновременной игры. Понадобилось некоторое время, чтобы растолковать Мирко, что он должен будет играть сразу против нескольких противников. Но как только он уяснил себе, чего от него хотят, он невозмутимо принялся за дело и стал ходить от стола к столу, медленно ступая тяжелыми, несмазанными сапогами. В конце концов он выиграл семь партий из восьми.
После этого начались серьезные совещания. Строго говоря, новый чемпион не являлся уроженцем городка, тем не менее местный патриотизм был задет за живое. Наконец-то у крошечного, вряд ли даже отмеченного на карте городишка появился шанс назваться родиной знаменитости.

Импрессарио по имени Коллер, поставлявший шансонеток и балерин местному офицерскому казино, заявил, что берется устроить юноше уроки у своего знакомого в Вене-- знатока шахматной игры-- и будет содержать молодого Мирко в течение года с тем, чтобы расходы были ему впоследствии возмещены. Обязательство подписал граф Зимчиц,-- за все шестьдесят лет, что он ежедневно играл в шахматы, ему ни разу не доводилось сразиться с таким замечательным противником. С этого дня началась поразительная карьера сына дунайского лодочника.
Мирко понадобилось всего шесть месяцев, чтобы постичь все секреты шахматной техники; правда, одним он не владел-- это впоследствии было замечено любителями шахматной игры и вызывало с их стороны насмешки. Ни одной сыгранной партии Чентович не мог запомнить,-- выражаясь языком профессионалов, не мог играть вслепую. Он был абсолютно не способен воссоздать в своем воображении шахматную доску. Ему было совершенно необходимо иметь перед глазами настоящую, в шестьдесят четыре черных и белых квадрата доску и тридцать две фигуры. Даже став всемирной знаменитостью, он неизменно носил с собой карманные шахматы, чтобы иметь возможность в любой момент наглядно воспроизвести нужную ему классическую партию и решить заинтересовавшую его задачу.
Хотя сам по себе этот дефект и не представлял особой важности, он тем не менее указывал на недостаток воображения и вызывал оживленные толки в кругу любителей шахмат-- такие толки возникают, например, в музыкальных кругах, когда выясняется, что выдающийся виртуоз или дирижер не может играть или дирижировать на память, без нот. Впрочем, этот недостаток не помешал замечательным успехам Мирко. В семнадцать лет он уже имел с десяток различных призов, в восемнадцать-- стал чемпионом Венгрии и, наконец, в двадцать-- чемпионом мира. Лучшие игроки, несомненно превосходившие его умом, силой воображения и смелостью, не смогли противостоять его железной, холодной логике, как не мог Наполеон противостоять осторожному Кутузову и Ганнибал -- Фабию Кунктатору, у которого, по свидетельству Ливия, черты апатии и слабоумия проявлялись уже в раннем детстве. Таким образом, оказалось, что в блистательном обществе выдающихся шахматистов, среди которых были видные представители самых разнообразных отраслей интеллектуального труда-- философы, математики, люди, обладающие художественным чутьем, изобретательскими способностями и нередко творческим талантом,-- затесался совершенный чужак-- хмурый, молчаливый, неразвитый деревенский парень. Самые ловкие журналисты не могли вытянуть из него ни единого слова, из которого можно было бы состряпать сенсацию. Газеты были лишены такой возможности, но это восполнялось обилием циркулировавших о нем анекдотов: едва поднявшись из-за шахматного стола, где он не знал себе равных, Чентович неизбежно становился забавной, почти комической фигурой. Несмотря на безукоризненный костюм, модный галстук и булавку с чрезмерно большой жемчужиной и тщательно наманикюренные ногти, он оставался тем, кем был прежде,-- ограниченным, неотесанным парнем, еще недавно подметавшим кухню пастора. Используя свой талант и славу, он старался заработать как можно больше денег, проявляя при этом мелочную и нередко грубую жадность. Делал он это с беззастенчивой откровенностью, возбуждающей раздражение и непрерывные насмешки его коллег. Путешествуя из города в город, он останавливался в самых дешевых отелях, соглашался играть за любой шахматный клуб, готовый уплатить ему гонорар, продал фабриканту мыла право помещать свой портрет на рекламных объявлениях и, не обращая внимания на презрительные насмешки своих соперников, которым было известно, что он с трудом может написать связно два слова, выпустил под своим именем книгу "Философия шахматной игры", написанную бедным галицийским студентом по заказу какого-то предприимчивого издателя.
Как обычно случается с людьми такого склада, Чентович был начисто лишен чувства юмора и, сделавшись чемпионом, стал считать себя самым важным человеком в мире. Сознание того, что он сумел одержать победу над всеми этими умными и культурными людьми, блестящими ораторами и писателями, и к тому же зарабатывает больше их, обратило его прежнюю неуверенность в холодную надменность.
-- Разумеется, как и следовало ожидать, легко добытая слава вскружила такую пустую голову,-- заключил мой друг и привел несколько классических примеров того, как Чентович с чисто детским тщеславием стремился занять положение в обществе.-- Почему бы парню в двадцать один год не стать невероятно тщеславным, если, двигая на доске фигурки, он может за одну неделю заработать больше, чем вся его деревня за целый год на рубке леса в ужасных условиях. И потом, весьма легко считать себя великим человеком, если ваш мозг не отягощен ни малейшим подозрением, что на свете жили когда-то Рембрандт, Бетховен, Данте и Наполеон. В его ограниченном уме гнездится только одна мысль: уже в течение многих месяцев он не проиграл ни одной партии. И так как он не имеет ни малейшего представления о том, что в мире существуют другие ценности, кроме шахмат и денег, у него есть все основания быть в восторге от собственной персоны.
Рассказ приятеля, разумеется, возбудил мое любопытство. Меня всю жизнь интересовали различные виды мономанов-- людей, которыми владеет одна-единственная идея, потому что, чем теснее рамки, которыми ограничивает себя человек, тем больше он в известном смысле приближается к бесконечному. Как раз такие, по видимости равнодушные ко всему на свете, люди упорно, как муравьи, строят из какого-то особого материала свой собственный, ни на что не похожий мирок, представляющий для них уменьшенное подобие вселенной. Поэтому я не скрыл от приятеля своего намерения -- постараться за время двенадцатидневного путешествия до Рио поближе познакомиться с этой личностью, наделенной крайне односторонними способностями.
-- Вряд ли это вам удастся,-- предупредил меня мой собеседник,-- Насколько я знаю, еще никому не удалось выудить из Чентовича хоть какую-либо малость, годную для психологических суждений. При всей своей невероятной ограниченности этот хитрый крестьянин достаточно умен, чтобы скрывать свои слабые места. Способ у него простой: за исключением земляков, и притом людей своего круга, с которыми он встречается в дешевеньких гостиницах, Чентович избегает вступать с кем-либо в разговоры. Почувствовав, что перед ним человек культурный, он сразу же, как улитка, прячется в свою раковину; поэтому никто не может похвастаться, что слышал от него какую-нибудь глупость и сумел оценить всю бездну его невежества.
Должно быть, мой приятель был прав. Завязать знакомство с Чентовичем в течение первых дней нашего путешествия оказалось невозможным-- разве что проявить известное нахальство,-- но я не сторонник таких приемов. Иногда он появлялся на верхней палубе и гулял там, заложив руки за спину, погруженный в сосредоточенное раздумье, совсем как Наполеон на известном портрете. Но, гуляя по палубе, он всегда так торопился, что мне, чтобы добиться своей цели, пришлось бы бегать за ним рысью. Он никогда не появлялся в гостиных, в баре или в курительном салоне. Стюард, у которого я доверительно навел справки, сказал мне, что большую часть дня он проводит у себя в каюте за большой шахматной доской, разбирая сыгранные партии или решая задачи.
Через три дня меня стало злить, что оборонительная тактика Чентовича оказалась сильнее моего желания как-нибудь до него добраться. До сих пор мне не приходилось встречаться с выдающимися шахматистами. Чем больше я старался понять этот тип людей, тем непостижимей казалась мне эта работа человеческого мозга, полностью сосредоточенная на небольшом пространстве, разделенном на шестьдесят четыре черных и белых квадрата. По личному опыту мне было знакомо таинственное очарование "королевской игры", единственной из игр, изобретенных человеком, которая не зависит от прихоти случая и венчает лаврами только разум, или, вернее, особенную форму умственной одаренности. Но разве узкое определение "игра" не оскорбительно для шахмат? Однако это и не наука, и не искусство, вернее, нечто среднее, витающее между двумя этими понятиями, подобно тому как витает между небом и землей гроб Магомета. В этой игре сочетаются самые противоречивые понятия: она и древняя, и вечно новая; механическая в своей основе, но приносящая победу только тому, кто обладает фантазией; ограниченная тесным геометрическим пространством -- и в то же время безграничная в своих комбинациях; непрерывно развивающаяся-- и совершенно бесплодная; мысль без вывода, математика без результатов, искусство без произведений, архитектура без камня. И, однако, эта игра выдержала испытание временем лучше, чем все книги и творения людей, эта единственная игра, которая принадлежит всем народам и всем эпохам, и никому не известно имя божества, принесшего ее на землю, чтобы рассеивать скуку, изощрять ум, ободрять душу. Где начало ее и где конец? Ее простые правила может выучить любой ребенок, в ней пробует свои силы каждый любитель, и в то же время в ее неизменно тесных квадратах рождаются особенные, ни с кем не сравнимые мастера-- люди, одаренные исключительно способностями шахматистов. Это особые гении, которым полет фантазии, настойчивость и мастерство точности свойственны не меньше, чем математикам, поэтам и композиторам, только в ином сочетании и с иной направленностью. В дни увлечения физиогномическими исследованиями какой-нибудь Галль (1) должен был бы в первую очередь исследовать головной мозг одного из гениальных шахматистов, чтобы установить, нет ли в сером веществе его мозга особой извилины, нет ли там какого-то особого шахматного нерва или шахматной шишки. И какой интерес пробудил бы у физиогномиста такой индивидуум, как Чентович, у которого эта особая гениальность угнездилась в мозгу, совершенно нетронутом и вялом, подобно тому как в глыбе горной породы прячется единственная золотая жилка. В принципе я понимал, что такая единственная в своем роде, гениальная игра должна порождать и достойных служителей, и все-таки мне было всегда трудно, почти невозможно представить себе жизнь человека, обладающего деятельным умом и в то же время ограничившего свой мир небольшим бело-черным пространством и способного находить радость бытия в передвижении туда и сюда тридцати двух фигур, Я не мог понять психологии человека, который верит в то, что ход конем, а не пешкой может принести ему славу и обеспечить местечко среди бессмертных, выражающееся в коротеньком примечании к руководству по шахматной игре, разумного, мыслящего человека, который, не будучи сумасшедшим, в течение десяти, двадцати, тридцати, сорока лет снова и снова посвящает всю силу своего ума нелепому занятию-- во что бы то ни стало загнать в угол деревянной доски деревянного короля. И вот наконец, впервые в жизни, совсем близко от меня, на одном корабле, всего через шесть кают, оказался один из таких феноменов -- исключительный гений или, быть может, загадочный глупец, а я, несчастный человек, у которого страсть разгадывать психологические загадки переросла в манию, не мог найти способа познакомиться с ним. Я изобретал всевозможные хитрые маневры: то собирался сыграть на его тщеславии, попросив интервью для влиятельной газеты, то рассчитывал пробудить в нем жадность, предложив выгодное турне по Шотландии. Наконец мне пришел на ум прием охотников, которые подманивают глухарей, имитируя их любовный зов. Может быть, удастся привлечь к себе внимание шахматного маэстро, выдав себя за шахматного игрока?
Я никогда не играл в шахматы серьезно, для меня это -- развлечение, не больше. Если я и провожу иногда часок за шахматной доской, то вовсе не для того, чтобы утомлять свой мозг, а, напротив, для того, чтобы рассеяться после напряженной умственной работы. Я в полном смысле этого слова "играю" в шахматы, в то время как настоящие шахматисты священнодействуют, если позволительно употребить такое выражение. Шахматы, так же, как любовь, требуют партнера, а я еще не сумел выяснить, есть ли на пароходе любители этой игры. Чтобы выманить их из нор, я расставил в курительном салоне примитивную ловушку. В качестве приманки за шахматный столик уселась вместе со мной и моя жена, которая играет еще хуже меня. И, конечно, едва мы сделали несколько ходов, как возле нас уже остановился один из пассажиров, затем еще один попросил разрешения посмотреть на игру, а скоро отыскался и желанный партнер, предложивший мне сыграть с ним партию.
Это был некто Мак Коннор, шотландец, горный инженер. Я узнал, что он бурил нефтяные скважины в Калифорнии и сколотил там крупное состояние. Мак Коннор был цветущим здоровяком, обладавшим квадратными челюстями и крепкими зубами. Яркий цвет лица, без сомнения, указывал на неумеренное потребление виски, а широченные плечи этого атлета довольно неприятно действовали на вас во время игры. Ибо Мак Коннор принадлежал к той категории самоуверенных, преуспевающих людей, которые любое поражение, даже в самом безобидном состязании, воспринимают не иначе) как удар по своему самолюбию. Этого громадного человека, всем обязанного только самому себе, привыкшего напролом пробиваться к цели, настолько переполняло чувство собственного превосходства, что любое препятствие он считал непозволительным вызовом себе, если не оскорблением. Проиграв первые две партии, он помрачнел и начал обстоятельно, диктаторским тоном объяснять, что этого бы не произошло, если б не случайная его невнимательность. Третий проигрыш он отнес за счет шума в соседней гостиной. Ни одной проигранной партии он не желал оставлять без реванша. Сначала его обидчивость забавляла меня, но потом я смирился, сообразив, что это наверняка поможет мне добиться цели-- подманить к столу чемпиона мира.
На третий день мой замысел осуществился, хотя и не полностью. Может быть, Чентович увидел нас за шахматами через иллюминатор, выходивший на верхнюю палубу, может быть, он просто решил почтить своим присутствием курительный салон, во всяком случае, как только чемпион заметил, что в сферу его искусства осмелились вторгнуться непосвященные, он невольно подошел поближе и, держась на приличном расстоянии, бросил испытующий взгляд на доску. Был ход Мак Кон-нора. Одного его хода оказалось достаточно, чтобы Чентович сразу понял, как мало интереса представляют для него наши любительские потуги. С небрежным жестом, каким обычно отмахиваются от предложенного в книжном магазине плохого детективного романа, даже не перелистав его, чемпион отвернулся и вышел из салона.
"Сразу увидел, что игра не стоит свеч",-- подумал я, Меня уязвил его высокомерный, холодный взгляд. Захотелось выместить на ком-нибудь свое раздражение, и я обратился к Мак Коннору:
-- Кажется, ваш ход не произвел большого впечатления на чемпиона?
-- Какого чемпиона?
Я объяснил ему, что человек, который заходил в салон и столь презрительно отнесся к нашей игре, был Чентович, чемпион мира по шахматам. Я добавил, что не следует расстраиваться из-за его надменности: для бедняков гордость -- непозволительная роскошь. К моему удивлению, эти случайно сказанные слова оказали на Мак Коннора совершенно неожиданное действие. Он сразу невероятно разволновался и, полный честолюбивых замыслов, забыл о нашей игре. Он и не подозревал, что Чентович находится в числе пассажиров,-- чемпион обязательно должен сыграть с ним. Ему только один раз удалось сыграть с чемпионом, и то когда шел сеанс одновременной игры на сорока досках, но даже это было очень увлекательно, он чуть-чуть не выиграл. Знаком ли я с чемпионом? Нет, не знаком. Не могу ли я попросить его сыграть с нами? Я отказался, сославшись на то, что Чентович, насколько мне известно, избегает новых знакомств. Кроме того, какой интерес может представлять для чемпиона мира игра с нами, третьеразрядными игроками?
Замечание о третьеразрядных игроках в адрес такого самолюбивого человека, как Мак Коннор, было, пожалуй, излишним. Он сердито откинулся в кресле и запальчиво заявил, что просто не представляет себе, чтобы Чентович мог отклонить вызов джентльмена. Об этом позаботится он сам. По его просьбе я в нескольких словах обрисовал ему своеобразный характер чемпиона, и Мак Коннор, бросив на произвол судьбы неоконченную партию, кинулся разыскивать Чентовича на верхней палубе. Тут я снова почувствовал, что удержать человека с такими мощными плечами, если он вбил себе что-либо в голову, дело совершенно безнадежное.
Я напряженно ждал. Прошло десять минут, и Мак Коннор вернулся, как мне показалось, не в очень хорошем расположении духа...
-- Ну как? -- спросил я.
-- Вы были правы,-- ответил с досадой Мак Коннор,-- не очень-то приятный господин. Я поздоровался и назвал себя, но он даже руки не протянул. Я попытался объяснить ему, что все мы, пассажиры, будем горды и счастливы, если он согласится удостоить нас сеансом одновременной игры. Но он был со мной страшно официален и ответил, что, к сожалению, контракт с импресарио, организовавшим его турне, обязывает его играть во время поездки только за вознаграждение и что минимальный его гонорар-- двести пятьдесят долларов за партию.
Я рассмеялся.
-- Вот уж никогда не думал, что передвигать фигуры с белых квадратов на черные -- такое доходное дело, Надеюсь, вы столь же любезно откланялись.
Однако Мак Коннор остался совершенно серьезен.
-- Матч состоится завтра в три часа дня здесь, в курительном салоне. Надеюсь, ему не так-то легко удастся разбить нас.
-- Как? Вы дали ему двести пятьдесят долларов?!-- вскричал я в совершенном изумлении.
-- Почему же нет? C'est son metie (2). Если бы у меня разболелся зуб, а на борту парохода оказался дантист, ведь не стал бы он рвать его даром. Его право-- заломить, сколько он хочет. Так везде. В любой профессии лучшие специалисты всегда бывают прекрасными коммерсантами. Что же до меня, то я за чистые сделки, Я с гораздо большим удовольствием заплачу вашему Чентовичу звонкой монетой, чем стану просить его об одолжении да еще буду чувствовать себя обязанным рассыпаться потом в благодарностях. Мне случалось проигрывать за вечер в нашем клубе и побольше двухсот пятидесяти долларов, но ведь мне не доводилось играть с чемпионом мира. "Третьеразрядному" игроку не стыдно проиграть Чентовичу.
Меня забавляло, как сильно невинное выражение "третьеразрядные игроки" ранило самолюбие Мак Кон-нора, Поскольку, однако, дорогое развлечение, предоставившее мне возможность познакомиться с интересовавшим меня субъектом, оплачивалось Мак Коннором, я предпочел промолчать.
Мы поспешили известить о предстоящем событии еще нескольких человек, обнаруживших пристрастие к шахматам, и потребовали оставить за ними для матча не только наш стол, но и все соседние, чтобы избежать возможных помех со стороны остальных пассажиров,
На другой день точно в назначенный час наша компания собралась в полном составе. Центральное место, напротив чемпиона, было, разумеется, предоставлено Мак Коннору. Он волновался, курил одну за другой крепкие сигары и нервно посматривал на часы.
Чемпион заставил себя ждать добрых десять минут (помня рассказы своего приятеля, я предвидел что-нибудь в этом роде), и это еще больше подчеркнуло торжественность его появления. Он подошел к столу с невозмутимым и спокойным видом, не поздоровался, По-видимому, его неучтивость должна была означать: "Вам известно, кто я, а мне совсем не интересно знать, кто вы",-- и сразу же сухим, деловым тоном начал излагать свои условия. Так как на пароходе не было достаточного количества шахматных досок для проведения сеанса одновременной игры, он предлагает, чтобы все мы играли против него сообща. Сделав ход, он будет отходить в другой конец комнаты, чтобы не мешать нам советоваться. Мы же, сделав ответный ход, должны будем, за неимением колокольчика, стучать по стакану чайной ложечкой. Если не будет возражений, он предлагает дать на обдумывание каждого хода максимум десять минут. Мы, как робкие ученики, приняли все его условия. Чентовичу достались черные; он стоя сделал первый ответный ход, сразу повернулся, отошел в условленное место и там, лениво развалившись в кресле, принялся перелистывать иллюстрированный журнал.
Вряд ли стоит описывать эту партию. Кончилась она, как и следовало ожидать, полным нашим поражением, и к тому же на двадцать четвертом ходу. Не было ничего удивительного в том, что чемпион мира, играя, что называется, левой рукой, наголову разбил с полдюжины посредственных и совсем слабых игроков; но всем нам было противно надменное поведение Чентовича, который ясно давал почувствовать, что разделался с нами без малейшего труда. Каждый раз, подойдя к столу, он бросал на доску беглый и нарочито небрежный взгляд, а на нас и вовсе не обращал внимания, словно мы тоже были деревянными фигурами. Так, не потрудившись даже взглянуть на нее, кидают кость бродячей собаке. Мне казалось, что, обладай он хоть какой-то чуткостью и тактом, ему бы следовало указать нам на наши ошибки или подбодрить нас дружеским словом. Даже закончив игру, этот шахматный робот не произнес ни звука. Сказав "мат", он остался неподвижно стоять у стола, очевидно, желая узнать, не хотим ли мы сыграть еще одну партию. Я уже поднялся было с места и, как всегда, пасуя перед бесцеремонной грубостью, приготовился дать понять жестом, что лично я с удовольствием буду считать наше знакомство законченным, едва только окончатся финансовые расчеты. Но, к моей досаде, в это самое мгновение Мак Коннор, сидевший рядом со мной, хрипло произнес: "Реванш".
Меня испугал вызов, прозвучавший в голосе Мак Коннора. Он скорее напоминал боксера, готового нанести решающий удар, нежели корректного джентльмена. Может быть, его возмутило оскорбительное поведение Чентовича или причиной тому было его собственное уязвленное самолюбие, но, как бы то ни было, даже внешне Мак Коннор совершенно изменился. Он покраснел до корней волос, ноздри раздулись, на лбу выступили капли пота, от закушенной губы к воинственно выставленному вперед подбородку пролегли резкие складки. Я с беспокойством заметил в его глазах огонек неукротимой страсти, которая охватывает обычно игроков в рулетку, когда нужный им цвет не выпадает шесть-семь раз подряд после непрерывно удваиваемых ставок. Я уже знал, что этот одержимый готов поставить против Чентовича все свое состояние и играть, играть, играть, по простым или удвоенным ставкам, пока не выиграет хотя бы одну партию. Если бы Чентович взялся за это дело, Мак Коннор мог бы оказаться для него сущим золотым дном, и прежде чем на горизонте возник бы Буэнос-Айрес, в кармане чемпиона очутилось бы несколько тысяч долларов.
Чентович остался недвижим.
-- Извольте,-- вежливо проговорил он.-- Теперь, господа, вы будете играть черными.
Вторая партия мало чем отличалась от первой, только наша компания несколько увеличилась за счет подошедших зрителей и игра стала оживленней. Мак Коннор пристально смотрел на доску, словно хотел загипнотизировать шахматные фигуры и подчинить их своей воле. Я чувствовал, что он с восторгом пожертвовал бы тысячей долларов за удовольствие крикнуть "мат" в лицо нашему невозмутимому противнику. И странно, его угрюмое волнение непостижимым образом передалось всем нам. Теперь каждый ход обсуждался с гораздо большей страстностью, и мы спорили до последней секунды, прежде чем соглашались дать сигнал Чентовичу. Дойдя до семнадцатого хода, мы с изумлением обнаружили, что у нас создалась позиция, казавшаяся поразительно выгодной: мы сумели продвинуть пешку "с" на предпоследнюю линию, и все, что нам нужно было теперь сделать,-- это продвинуть ее вперед на "с!". Мы получали второго ферзя. Однако мы не были вполне спокойны: нам не верилось, что у нас действительно появился такой очевидный шанс на выигрыш. Все мы подозревали, что преимущество, которое мы, казалось, вырвали, было не чем иным, как ловушкой, расставленной Чентовичем, предвидевшим развитие игры на много ходов вперед. И все же. как мы ни обсуждали и ни рассматривали положение со всех сторон, мы не могли разгадать, в чем заключается подвох. Наконец, когда десять минут уже почти истекли, мы решили рискнуть сделать этот ход. Мак Коннор уже взялся за пешку, чтобы передвинуть ее на последний квадрат, как вдруг чья-то рука остановила его и тихий, но настойчивый голос произнес:
-- Ради бога, не надо.
Мы все невольно обернулись. За нами стоял человек лет сорока пяти,-- узкое, с резкими чертами лицо его уже раньше, на прогулках, привлекло мое внимание своей необычной, мертвенной бледностью. Видимо, он только что присоединился к нашей компании, и, погруженные в обсуждение очередного хода, мы не заметили его появления. Увидев, что мы смотрим на него, он торопливо продолжал:
-- Если вы сделаете ферзя, он немедленно возьмет его слоном, которого вы снимете конем. Он же в это время продвинет свою проходную пешку на "d7" и будет угрожать вашей ладье.
Если даже вы объявите шах конем, все равно партия для вас будет потеряна-- через девять или десять ходов вы получите мат. Почти ту же комбинацию применил в 1922 году Алехин, играя против Боголюбова на шахматном турнире в Пестьене.
Пораженный Мак Коннор выпустил из рук пешку и, как и все мы, с немым удивлением уставился на ангела-хранителя, свалившегося к нам с неба. Ведь предугадать мат за девять ходов мог только игрок высшего класса, участник международных состязаний,-- может быть, он направлялся на тот же турнир, что и Чентович, и будет оспаривать мировое первенство? Как бы то ни было, его внезапное появление, его вмешательство в игру в самый критический момент показалось нам чем-то сверхъестественным.
Первым пришел в себя Мак Коннор.
-- Что же вы посоветуете? -- прошептал он возбужденно. -- Пока что не продвигайте пешки вперед. Пока уклоняйтесь, Прежде всего выведите короля из опасной зоны -- с "g8" на "h7". Тогда ваш противник, по всей вероятности, перенесет атаку на другой фланг. Но эту атаку вы можете парировать ходом ладьи "с8-- с4". Это ему будет стоить потери двух темпов и одной пешки и, таким образом, всего преимущества. В таком случае у вас обоих окажутся проходные пешки, и если вы будете правильно защищаться, то сможете свести партию к ничьей. Это лучшее, что вы можете сделать.
Мы снова остолбенели. Точность и быстрота его расчетов ошеломили нас. Похоже было, что он читает ходы по книжке. Благодаря его вмешательству игра принимала неожиданный оборот. Возможность сыграть вничью g чемпионом мира-- это было так заманчиво! Как сговорившись, мы все отодвинулись в сторону, чтобы не мешать ему смотреть на доску,
Мак Коннор переспросил:
-- Значит, короля с "g8" на "h7"?
-- Конечно. Сейчас самое главное -- уклониться.
Мак Коннор повиновался, и мы постучали по стакану.
Чентович подошел своей обычной ленивой походкой и посмотрел, какой ход мы сделали. Потом он передвинул пешку с "h2" на "h4" на королевском фланге, точно так, как предсказывал наш таинственный помощник.
А тот уже шептал взволнованно:
-- Ладью вперед, ладью с "с8" на "с4", тогда ему придется сначала защитить пешку. Но это ему не поможет. Не обращая внимания на его проходную пешку, берите конем &

Чтобы оставлять комментарии, войдите или зарегистрируйтесь на сайте.
К этой записи пока нет комментариев.